Осень. Солнце стремит тепло навстречу северу, но призрак зимы уже витает над покорной тайгой, и под каждым жухлым листом холодная тень.

Младший брат показал старшему брату, где встать и откуда должен появиться сохатый. Тут на охоте он старший, потому, что опытный. Сейчас он где-то за островом, на котором по его убеждению стоит зверь.

Николай, прислонившись к лиственнице, думает о том, что с каждым днем все некрасивее становиться тайга. На черных ветвях кое-где еще трепыхаются листья, порыжевшие, с темными пятнами. Осыпается лиственница. Чуть притронешься к ее стволу, и она обсыпает с головы до ног. Её иглы лезут под рубашку, колют шею, спину. Особенно некрасив лес сегодня. В сером воздухе он кажется грязным. Нет, некрасива осень в тайге.

Он обводит взглядом крутые каменные берега, поросшие лиственницами, рассеченными распадками, по которым скатываются в Дянышку бурливые ручьи.

Тоскливо. Три дня подряд торопливо, караван за караваном летели гуси. Их было тысячи. Они летели низко, чуть ли не касаясь вершин деревьев. Торжественно-печальным криком полнилась тайга. Сегодня гусей не видно.

Откуда-то прилетела кукша. Опустилась на размашистую ветвь лиственницы, осыпала хвою и, вертляво двигаясь, перескочила на другую ветку. Николай залюбовался ей. То вспыхнут ярко-зеленые перья крыльев, то оранжевым огнем загориться голова, то белым пламенем озариться хвост. У нее черные, живые, выпуклые глаза.

Чуть слышно стукнул камень, стронутый с места чьей-то ногой. Охотник насторожился.

Из тальниковой чащи острова, валкой рысцой на сухую протоку выбежала лосиха: большая, высокая, темноспинная. Напрягая глаза, охотник какое-то время всматривался в зверя, потом прижавшись плотнее к дереву, приложил к щеке гладкую ложу. Отдало в плечо. Рассыпался над протокой гул.

Николай шагнул к месту, где подломила размашистые ноги зверя совсем небольшая пуля, и ощущал давно забытое: нет жалости, нет сострадания к безжизненно распластанному на гальке зверю, одно лишь возбуждённое ликование.

Не успел Николай подойти к неподвижно лежащему сохатому, как из тех же тальников, откуда выскочил зверь, появился запыхавшейся Михаил. Он подошел к зверю со спины, наклонился, просадил узким якутским ножом шерстистую шею и перемахнул горло. Захлюпала кровь.

- А я где-то в средине острова засек входной след на остров. – Начал рассказывать Михаил, доставая при этом сигарету.

- По спокойному ходу понял, что корова эта не пуганая. Смотрю, она там накрошила бурой коры, там скусила несколько ольховых побегов, потом тальник погрызла. Думаю: «Значит, зверь голодный и где-нибудь тут недалеко остановился жировать». Ну и отрезав ему путь к реке, шумнул. Дорога у него одна – с острова в распадок, а там ты стоишь.

Михаил прикурил сигарету.

- Ну, она и пошла туда, куда надо. Слышу, выстрелил ты только раз. Значит, думаю, попал. И хорошо, - это же гора мяса, сочные губы и сладкий язык.

Михаил весело подмигнул.

Не мешкая, освежевали добычу. Михаил разобрал ножом на части мясо и вывалил его из шкуры на гальку. Отрубленная крупная голова с потускневшими, как бы уставшими, глазами лежала рядом с мясом. Пока подсыхали парные куски, зажарили на вертеле по куску печени. Над тайгой, каркая, летел к вываленным кишкам ворон.

- Ну что. Повеселились, теперь поработаем? - Вытерев с губ жир, сказал Михаил и взвалил себе на спину заднюю ногу сохатого.

Николай взвалил на спину переднюю ногу. Прошли немного, метров семьсот, а плечи у Николая уже ноют. Хочется ему бросить груз, сесть и ни о чем не думать. В висках стучит. И ничего не радует: ни тайга, ни легкий воздух, ни добыча. В голове только одно: «Идти надо, идти». И он идет, взгляд устремлен вниз, и видит только мелькающие носки сапог и бесконечную сероватую гальку сухой протоки. Во рту сухо, из горла вырываются хриплые свисты. Рядом вода. Но пить нельзя. Еще больше захочешь пить и весь взмокнешь.

Но чем дальше идет Николай, тем больше втягивается, и уже нет боли в пояснице и ломоты в плечах, только остается тупое ощущение чего-то гнетущего в шее. «Господь посылает человеку испытания не за вину, а по силам его» – вспоминает он библейское, и идет, идет.

На таборе подвесили мясо подсушиться, выпили по кружке крепкого чая и пошли обратно. Николай знает, что сделает еще две ходки, не упадет, потому, что на пользу пошла ему - городскому человеку, неделя жизни в тайге: бегать по ней стало легче, он подтянулся, усох, согнал воду. Укрепил жилы, дыхание прочистил крепким осенним воздухом, выдышал, выплевал вредные остатки большого города.

- Ну что, Миха, может, завтра еще одного завалим?

Источник:http://www.hunting.ru/blogs/view/89148/