«Все, – уговариваю себя. – Вот дотащу этот чертов рюкзак до того поворота, ну, ладно, вон до того бревна у дороги — и шабаш». Добрел, привалился не снимая рюкзака,  к сугробу, уютно умостившись на бревне, видимо, свалилось с проезжавшего лесовоза. «И что я напихал в него, ведь брал самое необходимое?»

Благодать... Стащил вязаную шапочку с влажного, аж испарина идет, лба,  да и между лопаток не сухо, подставил лицо солнышку. Приятная розовая пелена сквозь веки, желанная передышка. Казалось, только моргнул, как вдруг услышал шорох. Открываю глаза – метрах в десяти от меня будто высеченная из черного камня высокая, стройная фигура со светящимся нимбом над головой. «Батюшки святы! Да неужто я того?! Никак один из апостолов – угодников явился!» – еле успеваю подумать, как эта фигура шагает вперед, и мне прямо в глаза ударяют яркие лучи солнца.

–  Никогда не отдыхай на обочине дороги: если идет караван, то первый водитель тебя может и заметит, но уж остальные в снежной пыли из – под его колес – вряд ли... Чувствуешь, что клонит ко сну, никогда не садись – можешь не встать никогда.

Выговаривая мне все это, «апостол» присаживается рядом, предварительно счищая снег с бревна, не то, что я, уже чувствую – зад влажный, подтаял. Умостил он рядом карабин и достал термос из небольшого рюкзака. «Да я тут... Да ты это... перекуси у меня всего полно», – засуетился я, еще не совсем оправившись от явления «апостола».

–  Не беспокойся. Я только чай,  да и то свой.

Металлическая крышка от термоса, из которой он неспешно потягивает чай, игрушка в его могучих руках.  «Ну и выключатели», – успеваю подумать я.

–  Это ты на Мечте обосновался? – завинтив крышку, аккуратно укладывает термос в рюкзак «апостол». – «Буран» сдох на перевале, вот тащусь с самого утра сорок верст, хорошо зимник добрый, шагать легко, жаль только, что все время на подъем. Да тут уж недалеко, меньше десятка километров осталось, часа за три дойду.

Прикрыл веки, отдыхает. В лучах багряного солнца, уже готового нырнуть за сопку, светится, отражаясь розовыми бликами, его заиндевелый, из легкой шинельной ткани, костюм. И чудится мне, что сидит рядом сказочный рыцарь  с греческим профилем, обрамленным аккуратно подстриженной, совсем седой бородой, тоже розовой в лучах заходящего солнца, одетый в еще не успевшие остыть, только что откованные доспехи.

–  Ну, бывай!

Подхватив карабин, неспешно-размашисто, будто не было у него за спиной пройденных сорока верст, рыцарь удаляется вверх по дороге, оставив меня зачарованно сидеть, и кажется даже  с открытым от удивления этой чудной встречей ртом.

Через неделю вернулся с участка попуткой. Геологи уже третий год осваивают богатейшее месторождение золота на Венере. От Сергея Скорохода, соседа по угодьям, узнал, что встреченный мной в тайге человек – Володя Образцов, охотник – промысловик:

–  И бабы наши дружат,  живем по соседству. Тогда у него поршень прогорел на «Буране». Сейчас он уже в тайге. Справедливый мужик, уважают его ребята в госпромхозе...

Три стука, пауза и два коротких по трубе. Поднимаюсь на второй этаж к Геннадию, командиру МИ-8: «Не желаешь посмотреть на свои угодья с верхотуры? Завтра летим за мясом на Марат».

К восьми следующего дня мы в аэропорту. Вертолет уже давно прогревается вставленным в салон от установки, подающей горячий воздух, брезентовым рукавом. Ждем охотоведа.

–  Привет. Узнал, что ты летишь с нами, не стал никого от работы отрывать, поможешь мясо загружать, – почти приказывает Давыдов.

Удаляемся от аэропорта в сторону Дуката, за ним – карьер, где работают мои коллеги. Отсюда, на фоне бескрайних снегов, карьер смотрится ровным сине-черным пятном – даже восьмикубовые экскаваторы кажутся игрушечными. Летим высоко, и как на карте видна река Каховка, убегающая вниз, к Джагину. Через гряду параллельных сопок мои угодья – Малый Кэн, с правой стороны обрамленный грядой высоких скал аж до зимовья, где делает резкий поворот направо и через пять километров сливается с Кэном, тоже впадающим в Джагин. Вот дымит на Красино наледь. На левой сопке у ручья Глухого стоит пара лосей, повернув головы в сторону вертолета. То, что проходил за день – пролетаешь за считанные минуты. Гена снижает машину и четко видно мое зимовье с расходящейся во все стороны паутиной следов от лыж. Какая-то гордость появляется во  мне от  того, что я хозяин таких обширных угодий. Набираем высоту, перелетаем Джангин.

Через полчаса снижаемся, делая большой круг, к небольшому срубу. Из трубы ровным столбом кучерявится белый дым. Значит хозяин дома. Порывом ветра от винтов сносит со стоящего рядом бурана кошму, за которой гонится белая лайка. Приземлились, выходим, никто не встречает… Может хозяин ушел на путик? Заходим в зимовье.

–  Чего не вышел? – бурчит охотовед, входя первым в домик. – Вот тебе передача из дому.

На фоне небольшого, единственного окошка четко вырисовывается знакомый профиль «апостола», мездрующего шкурку соболя.

–  Зачем валенки зря топтать, раз прилетели, значит по делу, сами расскажете, а если Белка у порога – значит я дома. Не брошу же шкуру, засохнет.

Пьем ароматный чай с привкусом неведомых мне трав (в прихожей, как в избушке бабы-Яги, развешаны пучки разной масти). Настоян чай на золотом корне, которого на Марате, как говорит Образцов, целые плантации. Ребята обсуждают места посадок.

–  100 % плана. Семь на русле, только одна корова на ручье Скользком, но я там облюбовал поляну, можно приземлиться рядом. Чуть не достала она меня. Возвращался с нижнего зимовья за капканами, Белку там оставил  хозяйничать. Увидел лосиху, как ни старался гнать к руслу – уходит в сторону. Слегка «тормознул» ее и гоню уже послушную, куда надо. Зашла она за большой выворотень и стоит в яме. Стою сверху на корневище, машу на нее. Наверное, сильно размахался, оступился и ссунулся вниз. Замер в двух метрах от нее, спиной прижался к корню дерева, отступить некуда и в стороны не выпрыгнешь. Уставилась на меня налитыми кровью глазами, карабин зацепился ремнем за корень и никак не могу сдернуть его… – Володя закончив мездрить шкуру соболя, напялил ее на правилку мехом наружу. – Теперь и чайку можно. Ты же знаешь сибирскую поговорку – идешь на медведя – готовь баню, идешь на сохатого – готовь белье. Отлично знаю силу удара передним копытом. Смотрим друг на друга, а я все не могу сорвать карабин. Хорошо, что коровы рога не носят. Такие эксперименты никому не посоветую проводить.

Летим по руслу вниз, почти касаясь верхушек лиственниц. Садимся у сугроба с красным флажком. Разгребаем по сторонам снег, перед нами домиком стоит задубевшая на морозе шкура сохатого, а под ней разделанная на шесть частей туша. Закидываем мясо в раскрытые у хвостовой части вертолета створки. Подходит Образцов, в руках у него свернувшийся калачиком замерзший соболь в капкане.

–  Я всегда бросаю пару капканов у входа в домик, срабатывает стопроцентно.

Приземлились на очередном «домике». Под шкурой – не до конца еще обглоданные кости лося,  работа росомахи.

–  Я так и думал. Видел ее след еще по белотропью,  думал, проходная. Видишь, даже соболью голову отгрызла, неужели ей мало 200 кг мяса? Ну и утроба ненасытная. Теперь возьму ее, никуда она от кормушки не денется.

Собрали все мясо, высадили Володю. Спрыгнул Образцов, когда машина еще не коснулась колесами снега, и зашагал к зимовью, не сгибаясь под напором ветра от винтов перегруженной машины, вокруг него с радостным лаем носится Белка.

Через год,  после купания в термальных источниках . залетели на стан рыбаков, расспрашиваем, где тут  у них покрупней да погуще камчатская рябина. Варенье из нее очень ароматное, а сногсшибательная золотистая "рябиновка" – ну… просто мечта нанайца.

Заглянул в икрянку, святая святых на путине: все стерильно, рядком стоят 50-литровые бочонки, полнехоньки кетовой икрой. На столах в отстойниках, янтарно переливаясь в пучке солнечных лучей, проникающих в окошко, затянутое от комаров и мух марлей, тоже икра. И обыкновенная домашняя ванна до краев заполнена красной икрой, томящейся в тузлуке.

–  Опять не встречаешь?! – здороваюсь с Образцовым

–  Какими судьбами?

Мы не только нарвали по четыре ведра оранжевой рябины, с ягодами длиной в полмизинца, но и добре напарившись в баньке на берегу ручья, отведали хорошей ухи, от пуза наелись жарехи и, конечно, икры ложками.

–  Возьми, детям гостинец, – вручает мне Володя трехлитровый стеклянный баллон. – Тут без консервантов. Для себя делали.

Окончательно подружился я с Образцовым глубокой осенью на устье Марата, где был на сенокосе, и, отправив напарников, ожидал (правда, не очень) попутного борта. Володя с бригадой прилетел заготовить хариуса к зиме для госпромхоза.

Компетентный во всех житейских вопросах, знающий наизусть много поэм и стихов, везучий в преферансе, трудно победимый в шахматах, с двумя совсем не нужными здесь высшими образованьями, он просто покорял меня своим могучим интеллектом. А попроси его рассказать о каком- то зверьке – повествует так, будто прожил с ним не один год бок о бок.

–  А где твоя Белка? – как- то спросил его, когда вечерком сидели у печурки в его бригадирской палатке. Достал Володя из карманчика на стенке палатки пачку сигарет.

–  Нету ее, – прикурил от лучины из печки, затянулся глубоко, – жизнь она мне спасла.

–  Ты же не курил?

–  Да тут...  – подвинул к себе кошель и ловкими движеньями начал латать прорехи на сети. – По окончании нашего охотничьего сезона прилетела партия шведов и немцев за медвежьими шкурами. Отправились мы на берег Охотского моря, где оборудован егерский домик. Летят через всю Европу и Азию, платят уйму денег за перелет, обслугу и еще дополнительно за трофей – богатые ребята. Ты же знаешь, снег на побережье сходит раньше, чем у нас, медведь уже поднялся, шкура в самый раз. С такими пушками, как у них, с оптикой, достать зверя можно с закрытыми глазами. Все равно, мне приходилось почти каждого ставить на снег и держать, чтобы не тряслись руки при выстреле. Мало кто из них встречался с медведем в сорока шагах. – Володя подбросил пару поленьев в печурку, схватились они ярким пламенем, разбрасывая искорки по сторонам. –  Уже все были с трофеями. Исщелкали все пленки, сидя и лежа, в обнимку с медведями. Не везло немцу – здоровому рыжему детине, дважды мазал. Уже в день отлета, а билеты на Москву из Магадана были куплены заранее, выгнал я рано утром большого мишку. Короче – ранил он его в переднюю лапу. Ты же знаешь – оставлять подранка нельзя. Впереди лицензионный лов, да и на мне, как на егере, полная ответственность. Обошли мы с Белкой уже освободившийся от снега стланик. На не растаявшем еще вокруг снегу четко видны следы медведя, выходных нет, значит там он. Белка рычит, ощетинилась, но в чащобу не идет. Проверил я еще раз свой карабин. Куда денешься? Не оставлять же его. Держа карабин на изготовку в правой руке, пробираюсь сквозь заросли. Там, как в джунглях, темно, только вместо лиан колючие иголки. Наклонился я, чтобы пройти под нависшей толстой веткой. Еще не распрямился, как услышал гортанное дыхание. – Володя пошевелил дрова в печурке, ярче вспыхнуло пламя через открытую дверцу, отражаясь в его бороде с заходившими под ней желваками – поднимаю глаза, а в паре шагов от меня стоит мишка на задних лапах, вижу только силуэт и сверкающие в темноте два маленьких глаза, смотрю в них неотрывно и медленно подтягиваю карабин, а он уперся в районе прицельной планки в растущую параллельно земле ветку. Стою как в стоп-кадре, даже не делаю попытку высвободить карабин.… Так и стою перед ним с поклоном, подставив скальп, лучшего момента зверю не сыскать. Не знаю, верней, не помню, о чем я думал в этот момент? Не мелькали, как в романах, перед глазами картинки детства, юности и отрочества, знал, что у него молниеносная реакция, на другие мысли не было времени. – Образцов прикурил сигарету, пару раз затянулся, выпустив дым прямо в жарко пылающую печь. Бросил туда окурок, вспыхнул он сизой вспышкой на какую-то долю секунды и растаял в ярком пламени. – Тут с правой стороны пролетела белая тень. Белка вцепилась ему прямо в раскрытую пасть… Не выжила моя Белка, скоро сезон, а я себе никак не могу завести другую собаку... – И замолчал горько.

– Тошно вспоминать, – продолжал Володя, когда мы вышли с ним на морозный воздух, – как этот немец пытался всунуть мне упаковку баварского пива в банках за такой отменный трофей. Небось, рассадит как-нибудь внуков на этой шкуре, разложит фотографии и будет бахвалиться, как за тысячи верст от дома добыл такой экземпляр. Отказался я от прилетевших через неделю очередных гостей, потерял всякую охоту к таким мероприятиям, теперь Толик Тюгаев будет там егерем.

Смотрел я на его силуэт  на фоне розового заката и гадал, какая судьбина забросила его в эти края? В сезон по полгода жить одному в тайге, а после небольшого отпуска на путину в оставшийся месяц-полтора до нового сезона успеть слетать в Новосибирск к уже взрослому сыну от первого брака... Не решался я заговаривать на эту, по всей видимости, болезненную для него, тему. Так и остался он в моей памяти печальной загадкой, да светлым воспоминанием...