Благими намерениями устелена дорога в ад, любимое выражение моей супруги - этот афоризм приходит на ум всякий раз, когда, проходя мимо книжного стеллажа, я замечаю книгу Арсеньева «Дерсу-Узала». Рука невольно тянется к нездоровому уже сердцу - эх, Ваня, Ваня!

Нет в этой книге никакого Вани, но есть образ Дерсу, созданный в одноименном фильме японским киноактером, и уж больно похожим на Ваню – Мумуку. Правда, Ваня был пошире в плечах, и если кому приходилось видеть его раздетым до пояса – убеждались, что это сплошное сплетение мышц, а ведь ему было за пятьдесят. Круглолиц, не очень смугл, больше загорелый и обветренный, с неизменной улыбкой да редкими усиками цвета полыни и какими-то добрыми детскими глазами. Это единственный встретившийся мне на Колыме человек, которого не брали ни комары, ни гнус, ни даже оводы.

Не помню случая, чтобы Ваня сорвался, на кого-то накричал, он только огорчался в неприятных ситуациях. Прозвище ему дали за нечленораздельную речь и полуглухоту. В пятидесятые годы был такой номер в цирке: стоит крепкий мужик, держит шест, на который друг за дружкой взбираются добры молодцы и что-то вытворяют на верху. Вот Ваня и работал «нижним». То ли шест лопнул, то ли еще что, но провалялся Ваня полгода на госпитальной койке, а выйдя оттуда с таким недостатком и не застав дома ни жены, ни дочки, подался на край света и живет с тех пор бобылем.

Работал Мумука бетонщиком в строительной бригаде, пропадая все свободное время в тайге. Одна беда была у него – учитывая его увечья, не давала милиция ему разрешения на приобретение охотничьего ружья. И сколько бывало радости, когда я давал ему на выходные одну из своих двустволок.

Правда, потом приходилось долго драить стволы металлическим ершиком со щелочью. «Сява, много чисть – плохо стеляет», - оправдывался Ваня. Соболь у него был «тепа», медведь – «миса». Привязан он ко мне был потому, что лучше всех в поселке я понимал его. А еще он очень любил моих детей, и всегда приносил им таежные гостинцы Как-то мы даже попытались женить его на поварихе из медсанчасти, которая через два месяца смылась на материк, ободрав Мумуку как липушку.

На Колыме каждое предприятие посылает своих людей в совхоз на заготовку сена. В это время коровы пасутся на сочных лугах, где им сооружают загоны, там они и ночуют. Приходилось видеть, как идут буренки вразвалочку, из стороны в сторону покачивая емкостями с молоком, на пару ведер каждая. Привозили их с материка самолетом, это были красивые с черными пятнами на боках буренки, кажется, холмогорские. Ваня лето проводил на сенокосных угодьях и всегда выбирал самые отдаленные, глухие места. Как исключение (к этому все привыкли) он косил в одиночку, а как правило любое звено состояло из трех-четырех человек, все-таки тайга,  шутить она не любит.

Однажды уговорил он меня дать ему охотничье ружье на весь сенокосный сезон. Сено в тот сезон косил Мумука  в районе речки  Туманы на берегу Охотского моря. Добраться туда можно было только морем или на вертолете.   Мне посчастливилось встретиться с Ваней именно там и вот при каких обстоятельствах. В августе  мы на катере рыбинспекции развозили вдоль побережья свежий хлеб и передачи  из дому по сенокосным станам. Туманы впадают в уютную бухту двумя рукавами, разделенными останцом, омытым потоками реки и обдутым всеми ветрами, таких на побережье - не счесть. Заходим на малом ходу в бухту и сразу увидели Мумуку – восседает  на останце с ружьем.

- В концлагерь что ли играется? Тоже мне часовой нашелся, делать ему нефиг, - бурчит Саша, заглушив мотор лодки.

На скале, спиной к нам, застыл Ваня, ружье в левой руке, внимательно всматривается в сторону стланика по правому берегу реки. Подходим – не слышит. Окликнули его. Поворачивается остолбенело, не понимает, как мы тут очутились. Смотрю, у подножья скалы лежит его патронташ.

- Миса, миса! - и тычет ружьем в сторону стланика.

Ну и что? Медведь летом не опасен, если не трогать его, да чтобы Ваня медведя испугался!? Тут что-то не то. Кое-как сполз он к нам со скалы, показывает ружье, а в стволах остались гильзы от папковых патронов, попки оторвало – вот их и не выбросило.

После долгих Ваниных возгласов и жестикуляции, почти как в фильме про индейцев, стала проясняться картина. Возвращался Ваня с покоса, палатка его стоит на левом берегу, в тени вековых тополей, между стволами – не весть из чего навес, а под ним многочисленные низанки вяленой кеты. Смотрит Ваня, а там мишка хозяйничает, раздавил бочонок с икрой и запихивает лапами в рот. Завалить летом хозяина ни к чему, шуба еще негодная, а этакая гора мяса – кому она нужна? Почти все взрослые медведи болеют трихонеллезом, съесть такой медвежатины смертельно опасно для человека. Сантиметровые червячки толщиной в иголку проникают через капилляры в кровь человека и это уже летальный исход – тело разваливается и нет никаких средств к спасению.

Наверное, осерчал крепко Мумука, раз всадил в него жеканы дуплетом. Разломил ружье, а гильзы в стволах остались – не перезарядишь. Как к ружью, так и к боеприпасам у Вани одинаково отношение было. Рявкнул мишаня, развернулся – и на Ваню. Не понравилось, что трапезу прервали. Да и от пули в задней лапе больно было. Как Ваня на скале очутился, не помнит и как патронташ у подножья оказался – тоже. Давясь от смеха и хлопая себя по бокам, он рассказывал нам эту историю.

Нам проще, у нас карабины, не оставлять же подранка. Пять верст выше стоит бригада по заготовке красной рыбы, а там у поварихи двое деток-непоседок, пришлось часа три потратить на подранка.

Перед самым отъездом на материк я наконец достал  Сережу Комарова, чтоб выдал  разрешение для Мумуки на покупку охотничьего ружья. Нужно было видеть Ваню, обнимавшего прямо в магазине уже свою тозовку-вертикалку, он даже не стеснялся текущих по счастливому лицу слез.  Даже у меня, при виде такой картины, комок подкатил к горлу. С той поры он и спал с этим ружьем, не расставаясь.

Если кто еще помнит девяностые годы развала стабильного государства по прихоти нескольких мужиков, видимо с большого бодуна. Сколько горя они принесли своей независимостью, разлучив навсегда нас. Ободрав рабочий люд до нитки, без всякого зазрения совести, создали себе и пристижникам неземные блага за нас счет. Мне оставалось поработать на Колыме еще пару лет до полных пятнадцати. Может кто на материке смог оприходовать свои сбережения, но там кроме снега купить что либо было невозможно, да и денег то наших не оказалось в сберкассах.  Особенно пострадали те, у кого на счетах было по 70-100 тысяч рублей. Если я жил с семьей полнокровной жизнью со всеми удобствами, ни в чем себе не отказывая там. А уж в отпуске 6 месяцев за три года и говорить нечего. Все равно скопилась не малая сумма. А  многие, работая 12 через 12 часов без выходных и отпусков, с надеждой жить  потом, ни в чем не нуждаясь, просто не выдерживали. Некоторые сходили с ума  или накладывали на себя руки потеряв все. Сын, уезжая с семьей в Тольятти, просил поскорей отправить заработанные деньги. Тогда  за них  он мог купить  пару «Жигулей» и квартиру. Но  денег не было и в  итоге, когда он получил  всю  заработанную сумму,  приобрел всего один телевизор «Садко», за то, с редким тогда, пультом управления. Кто извинился за ограбление народа, за разлуку с родными и близкими?  Мне с большим трудом удалось приобрести трехтонный контейнер, что то бы увезти  самое необходимое. И денег едва хватило на билеты для всей семьи

Через год я  получил  печальное известие от колымчанина-соседа по подъезду, написал он про Ваню, что тот перешел полностью работать в совхоз, летом заготавливать красную  рыбу с бригадами, а зимой вывозил сено в поселок. Загрузили они как-то караван с сеном в низовье Сугоя, в пути их тормознула пурга, остановились переждать в зимовье Тюгаева. Мужики свежатину варить, да в картишки пока стихия уляжется, а Ваня – за ружьишко да в тайгу. Не мог он спокойно сидеть, когда ружье под боком. Это  была  единственная отдушина в замкнутой жизни из-за его недостатка. И не дичь пошел добывать, мяса везли его уже достаточно,  не смог усидеть, чтобы не пошастать по тайге в свободную минуту... уж очень любил он природу. Ребята говорили, он даже спал, не расставаясь с ружьем.

Нашли Ваню только на третий день, под выворотнем. Видимо долго ходил по тайге в поисках стана, заблудился в снежной мути, присел передохнуть, да так и уснул навеки с ружьем в обнимку.

Владислав Стародуб