Познакомил меня с Васей Бабцевым сын Сережа во время поездки агиткультбригады по реке Вилиге, впадающей в Охотское море. Ежегодно бригада художественной самодеятельности давала концерты прямо на станах сенокосчиков и в бригадах по заготовке красной рыбы и икры. Впервые увидел ход кеты и горбуши в верховья на нерест такой плотной массой, что попадала под колеса вездеходов на перекатах, вода от чего розовела...

Вася небольшого роста, узкоглаз, с неизменной улыбкой на широком лице. Вася с Сережей были равны ростом, но не годами. Может, рассказами о природе, охоте Вася очаровал его, может еще чем. Вася часто приезжал к нам пополнить запасы пороха, дроби, пообщаться с Сережей.

– Наши люди не живут больше пятидесяти, и губит их цивилизация, еще американцы приучили к "огненной воде", а вы оторвали нас от родной стихии, травите концентратами, консервами, а ведь все витамины были в мясе, ягоде, чем богата наша земля. Вот поселили нас в этом поселке Меренга. Будто все есть, бараки двухэтажные, магазин, правда, местным водку не продают, баня, и только немногие живут в тайге с колхозными стадами оленей. И то, в основном, одни старики жаловался Вася. Школа-
интернат в райцентре, все удобства, толковые преподаватели, там дети орычей познают все "прелести цивилизации". Редко кто поступает в вузы, вот и приходится им, особенно девчатам, возвращаться в село, где нет дискотеки, шустрых симпатичных ребят, как в районе. Потом ребят призывают в армию, как правило, на материк. Заманить их в кочевничью жизнь уже невозможно, а уж отслуживших в центре России и подавно... В итоге, по статистике, средний прожиточный возраст у них 45-50 лет.

Вася – яркое исключение. Непоседа и весельчак, был прапорщиком, художником-оформителем, киномехаником, а сейчас поет национальные песни, неизменно занимая первые места на всех фестивалях

–  Как это у тебя получается, вон сколько на стене грамот, медалей, вымпелов?

– А я пою о том, как еду на ездовом олене, вокруг тайга, вон пробежала лисица, хвост у нее пущистый, на пригорке куропатки, солнышко в глаза слепит. И только в нужных местах вставляю слова: "Ле-е-е-нин, инвентаризац-и-и-я, коллективизац-и-и-я, коммунизма..." жюри, в основной массе состоящее из партакгива, не понимает наш язык, за патриотизм песни дают первое место. А как же, прославляю наш край, нашу «счастливую» жизнь... Но уж для своих Вася поет действительно хорошие, мелодичные песни. И даже не понимая языка, чувствуешь в них раздолье бескрайней тайги, заснеженной девять месяцев в году пушистым снегом... И невольно замирает душа. Женат Вася на русской девушке, воспитательнице детского сада. Плотней с Васей познакомился, когда на одном сенокосном стане нас пригласили после концерта в парную, сооруженную на самом берегу реки. Рядом под навесом стоит композиция "Ах, любовь, любовь!". Сейчас жалею, что не сохранилось фотографии. В полчеловеческого роста, стоят обнявшись, вернее, сплетясь в страстном объятии, два отшлифованных водой и песком корня. Мы уже сидели за праздничным столом, ели ложками красную икру из миски, а Вася, мой Сережа и Хрущев Валера, председатель меренговского сельсовета все еще парились, выбегая иногда окунуться в холодную воду. И вдруг обнаженный Валера, а ростом он под два метра, правда, тощий очень, выскакивает из бани, а за ним Вася с топором, ну прямо как в фильме про индейцев. Еле удалось остудить Васю, а Хрущева спасли длинные ноги. Позже от сына я узнал, что принявший как незанятый в концертной программе вездесущий представитель администрации изрядную дозу спиртного, Валера нелестно отозвался о Васиных предках-орочах.

В кустарнике прорублена прямая, как стрела, дорога, ее называют "дорогой на костях", и уже вдалеке виднеется полоска моря. Здесь машины идут, почти не качаясь с приличной скоростью. А весь семидесятикилометровый путь без остановок от райцентра до берега проделывают, будь то с сеном или с рыбой, за 12-14 часов. Когда-то этот путь "газгрены" (это машины времен Отечественной, работающие на дровах) проходили за три часа. Через два километра стоял шалашик, и два зэка укладывали каждый камешек, чтобы, не дай Бог, не тряхнуло машину, расстреливали без предупреждения. В районе было три лагеря по пять тысяч поселенцев и один женский на три тысячи «врагов народа». Вкалывали они на штольнях, добывая очень нужное стране пищевое олово и сопутствующие ему урановые руды, тогда только начиналась эпоха расщепления атома. А здесь, на побережье, в лагуне, окруженной крутыми сопками, и только с одной стороны дорогой, прорубленной в скалах, размещался большой лагерь заключенных, разгружавших с барж продовольствие, оборудование, топливо и загружавших на баржи оловянную  руду. Пищевое олово, в те давние времена считавшееся «стратегическим» продуктом… Это мрачное место называется Пестрой Дресвой, видимо от изобилия на берегу красных камешков аналогичного названия. Старожилы сказывают, что здесь закончил свой путь революционный писатель Бабель...

По бокам мелькают кусты повыше бортов. Снова вид на море перекрывается заросшими мхом скалами. Казалось, уж уперлись в них, дальше ходу нет. На медленной скорости поворот вправо над самым обрывом и узкий проход, даже иногда борта чиркают о скалы. Это место называется "Тещин язык". И сразу, как на экране, распахивается солнечный простор с блестящей гладью голубого моря. Правая сторона скал уходит в море и заканчивается скалой "Слон". Во время прилива, а он достигает
восьми метров, видно, как слон, опустив хобот, пьет воду, а на голове у него сидит погонщик.

Налево – пологий, песчаный вперемежку с галькой, берег. Отделяет его от неприступных скал пресное озеро, прямо как ров с водой у крепостной стены. Берега устланы удивительным для Колымы ковром цветов, а ромашки шириной с ладош,! В озере вдоль скал полно уток, а над морем шныряют гаги. И топорки, очень похожие на попугаев. А от чаек просто бело вокруг.

Одиноко высится над кустами стланика бывшая казарма охраны, а потом  погранзастава. Сейчас зам живут две семьи молодых метеорологов. Валяются ржавые останки "газгренов", не задули северные морские ветры ям-теплушек, где зэки прятались, отогреваясь от пронизывающего ветра во время перекуров.

Видел я фотографии тех лет у стариков, оставшихся доживать до конца своих дней на Колыме: короткая, до пояса стеганая телогрейка-сталинка. Короткая, чтобы нельзя было спрятать за пояс тесак или топор, на голове что-то наподобие шапки, обязательный, не знаю из чего, шарф на шее. Сохранились бетонные чаны, где солилась на зиму рыба. А была это основная пища, да еще насильственно заставляли тогда пить отвратительное варево из стланика - лучшее по тем временам средство от цинги.

Разминаемся у метеостанции — для ее постояльцев это редкое явление. Совсем молодые, едва за двадцать, ну как тут могут жить целых два года до смены?

Едем по берегу: пока отлив, нужно успеть попасть на Вилигу. Здесь на ее устье самый большой стан рыбаков и две бригады сенокосчиков. Привезли им два фильма (одна машина оборудована кинопередвижкой). Объявляется выходной. Вася здесь свой человек, всех знает, каждому находит что сказать.

Днем загораем, объедаемся икрой, вяленой рыбой, жарехой из голов кеты, печенью. Молока и печень тут выбрасываются чайкам, еще не научились консервировать и не до нее, есть план на бригаду в 50 тонн рыбы и много, не знаю сколько, бочек икры. Через сутки отправляемся дальше вдоль побережья на Пропащую. Всего в районе пять промысловых рек с красной рыбой.

Скалы здесь причудливые, как воины-одиночки на крайнем рубеже нашей Родины. Некоторые выбелены птичьими базарами. В морс изобилие нерп, они выстроились у самого устья реки полукругом, значит, должен зайти косяк рыбы на нерест. И начинается пляска нерп: выныривают с кетой во рту и тут же ныряют, море кипит от этого сражения. Рыба упорно рвется в реку оставить потомство, а самой погибнуть, превратившись в корм язя будущего поколения, которое ровно через три года придет именно в эту речку. Кроме нерпы у нее много врагов: рыбаки со своими уловистыми сетями, за один загон вытаскивающие до тонны серебрянки, медведи, хотя и совсем немного, ловящие рыбу на перекате.
Созревая в нерестилищах верховья, серебрянка приобретает характерный брачный наряд: па зелено-красно-синие полосы, вырастает горб, крючком делается нос. Уцелевшие самцы именно здесь оплодотворяют молоком заложенную в ямки икру и охраняют ее от хищных гольцов, в изобилии снующих туда-сюда.

До концерта еще было время, и мы пошли вверх по реке еле заметной звериной тропой подивиться на давно обещанное Васей зрелище... С большим трудом пробирались сквозь мощные заросли стланика. За резким поворотом реки взобрались на невысокую сопку, улеглись на траве.

– Нам повезло, ветер с верховий. Видите, перекат в трехстах метрах? Подождем, пойдет косяк, явятся косолапые.

Лежим, любуемся окружающей красотой, уже отдаст оранжевым созревающая камчатская рябина. И правда, минут через десять забурлил, потемнев от рыбы, перекат. Видимо, по сигналу «часового» к перекату проковыляла без оглядки медведица, а за нею двое сеголеток, два этаких мохнатых клубочка.

С левой стороны чинно вышел рыжий, с шерстью до самой земли огромный медведь, чуть выше по перекату неуверенно подошли еще два некрупных двухлетка, но в воду, пока взрослые не занялись основательно рыбалкой, так и не зашли.

Стоит мишка покачиваясь, крутя головой, потом прыжок и уже трепещущая, сверкающая на солнце рыбина перекочевывает из лап в пасть. Выход на берег. Тут медведь съедает все, кроме хвоста, головы да пучка нитей, что внутри рыбы, и снова заход. Налетели чайки, галдят, воруют. Малыши суетятся вокруг матери, прыгают безрезультатно. Невозможно оторвать взгляд от веселой этой картины – вот где нужна бы камера! Уходить не хочется, но без Васи концерт не состоится.

Домой едем затаренные икрой, рыбой, уставшие от выступлений, но более от впечатлений.

Через несколько лет Вася ушел в оленеводы, о чем давно мечтал. Хотело как-то улучшить жизнь в стане... Говорил, что у него много соображений по этому поводу.

Как-то звонит сосед Геннадий Куфаев, командир вертолета МИ-8:

– Бегом собирайся, за мной сейчас заедут, что-то с твоим другом во второй бригаде, машину уже греют.

Долетели к вечеру, но еще не темно.

А вышло вот что… Весной начало отела в стаде, и, как на грех, появился шатун.
Может, потревожили охотники, а может, берлогу подмыло талой водой, хотя никогда медведь не ошибается в выборе надежной зимовки. Правда, могла повлиять урбанизация, старательские работа на прииске... В общем, заломал миша троих оленей, а случилось это в Васино дежурство. Вася ранил его выстрелом из карабина, пошел преследовать по распадку подранка. Оставлять раненого, да еще шатуна, в тайге –  опаснейшее дело. В эту пору ему не найти никакой пищи кроме мясной, и кто окажется в его пасти –  неизвестно.

Как правило, распадок заканчивается тупиком с небольшим раздвоением ложбин, уходящих круто вверх. У подножия тупика редкий лесок с кустарником. Русло замерзшего ручья прижималось к правой стороне распадка, глубоко прорезав его дно. Олени в узкий, без корма, распадок не заходили, и по следам легко можно было прочесть разыгравшуюся на месте трагедию. Вася уверенно шел по следу. Медведь же, дойдя до тупика, вернулся по веранде метров на шесть и залег… В лежке видим красные пятна – ранен он был в заднюю часть, а такие раны не смертельны. Идущий по ручью Вася не мог и предположить, что подранок рядом, над головой. Видимо думал, что медведь укрылся в том лесочке, раз нет выхода на сопку.

В карабине оставалось еще пару патронов. Всего два прыжка понадобилось шатуну, чтобы перебить шейные позвонки , содрать кожу с головы и переломить при клад карабина. С этого места он скачками ушел на правую сопку. О погоне не могло быть и речи – стемнело. Поиски с вертолета поутру ничего не дали, все долины вокруг до тайги были истоптаны стадами оленей, да и у них начался отел.

Руководство совхоза выразило недовольство, можно потревожить важенок – а у них план по приросту оленей…